⠀ Стефан стоял в центре Города, как и подобает памятнику великому государю, и в деснице держал крест, осеняя им своих подданных и их неблагодарных потомков.
⠀ Позади Стефана начинался парк.
⠀ За парком шел сквер.
⠀ За сквером – сад.
⠀ Сад культурно переходил в другой парк – Город просто утопал в зелени, изо всех сил пытаясь удержаться на плаву и возвещая о себе дивным колокольным звоном.
⠀ Когда-то (очень давно, отсюда не видно) это был сплошной Лес. Лес, в который втеснился Город. И первыми здесь жили даки. (Так говорят, а там кто его знает: темна вода во облацех, и всякие попытки приподнять завесу чреваты. Но сказано: даки – значит, даки.) Потом все смешалось, конечно: римляне, турки, татары… Но первыми были даки. Это важно.
⠀ …А может (а вдруг?!), первым здесь был какой-нибудь угро-финн, неугомонный путник и странник – присел, осел, идти далее не имея мочи, – ну, может такое быть? Или нет? А почему?.. Прилег среди яблонь и груш – рай! красота! – и пусть я буду проклят, если двинусь дальше!.. Усталый финн, фантазер и мечтатель, чье имя потом затерялось в веках, обрекая нас на неточность и ошибки в энциклопедиях… Кто знает?..
⠀ Но если по правде, то первыми здесь жили, конечно, динозавры.
⠀ А еще первее – инфузории.
⠀ Но это так, апропо.
⠀ Ясно одно: судя по старинным названиям кладбищ – Армянское, Еврейское, Польское, – здесь издавна жили армяне, евреи, славяне (ведь если умерли, значит, и жили!).
⠀ …Город надвигался на Лес – грубо, неотвратимо, сминая его под своим белым камнем. Но стоило зазеваться, и Лес наступал на Город – дико, мощно, не зная страха, угрожая корнями своих реликтов сокрушить цитадель. Это было древнейшее противоборство Города и Леса.
⠀ Но Город побеждал, и взятые в плен деревья стали со временем равноправными горожанами, постриженными по моде и окольцованными решетками парков; деревья теснили друг друга, наступая на пятки, словно держа про себя заднюю мысль убежать в Лес, к своим вольным собратьям, оставшимся по ту сторону Добра и Зла…
⠀ А самый большой парк был с озером.
⠀ Говорят, котлован для него рыли всем миром.
⠀ Потом в этом озере тонули люди. Но не суть. Везде тонут.
⠀ Рыли, значит. Самый большой человек государства лично к лопатке прикладывался, о чем незамедлительно сообщали потомкам, прибивая на всех углах мемориальные доски. Чтобы знали. Помнили. Ценили.
⠀ Тщета-а!..
⠀ Но озеро было красиво.
⠀ По вечерам нарядные горожане спускались к озеру по широкой мраморной лестнице, розовым ее ступеням… Может, и серым, но… пусть будет розовым (вам ведь все равно, а нам это важно). Значит, розовым. По бокам толкались деревья, норовя тоже, как дети, пробежаться по лестнице, но их не пускали: отодвигали, строили в ряд, теснили аллеями, и на одной из них хмурился Маяковский, чего-то не одобряя.
⠀ Стреноженные асфальтом деревья, казалось, ставили своей задачей проткнуть небесный свод и посмотреть: а что там? И что-то видели и шептали друг другу, но что именно – знать нам было не должно, но хотелось.
⠀ Вокруг озера жили знаменитости (озеро овевало их зеленой прохладой и вдохновляло на труд): жил сказочник – автор народной сказки, поэт – сочинитель задорных патриотических песен с крепкой гражданской позицией автора. Пушкинист, нарывший одну неизвестную строчку Поэта – и долго был любезен тем народу. Жил ученый, историк, выдающегося ума человек, кончивший, правда, неважно… Но не суть. Каждый несет свой чемодан. (В переводе с атеистического это значило: каждый несет свой крест.)
⠀ А за озером шел Лес. За Лесом – Лес: деревья царствовали здесь со дня сотворения мира, и царство это было вечно. Правда, то тут, то там вдруг возникали арки и беседки, подточенные лютиком и плющом, а то откуда ни возьмись из-за кустов и деревьев вдруг выскакивал страшный дом – черепа, кости, чудища поганые! – а из него выбегал полоумный художник, подстерегший зазевавшихся путников, и зазывал, заманивал в свой разбойничий дом с погребальной живописью и скульптурами: гробы, покойнички, черти – нравится? Очень, где выход, нас ждет мама, да-да, придем еще, непременно, а как же.
⠀ Там, в глубине Леса, терпеливо дожидаясь художника, одиноко стоял Дом скорби, чьи обитатели, приближенные в своем естестве к цветам и деревьям, тихо прогуливались в сопровождении бдительных санитаров, но ходить туда было не велено.
⠀ Вон из Леса. Туда, где колокольный звон, – там дом, там Город!.. Город белых домов и белых церквей, белых птиц и белых цветов на деревьях – и все это было отвоеванное у Леса пространство, тщательно оберегаемые людьми границы, на которые Лес неукоснительно покушался, желая вернуть утраченное, но все атаки его были отбиты.

⠀ …Потом этот Город будет приходить в сны, тревожить, распахивая скрытые доселе потаенные дверки, расширяя проходы, зазывая в свои тайники, о которых ты знал, догадывался – и вот они тебе открылись: входи!.. Как странно, подумаешь ты во сне, ведь все это мне когда-то уже снилось: улочка, поворот, снова улочка, пожилой одинокий мостик… И что-то все разом они хотели тебе сказать, доверить – очень важное, кстати! – но что?.. Забыли… Может, в следующий раз?..

⠀ Вот такой Город. В нем бывал Петр – турок гонял; молодой граф Толстой по делам военной службы посещал его, страдая лихорадкой и чувством собственного несовершенства (ах, бросьте, граф, вас ждут великие дела!); здесь хандрил ссыльный Пушкин, неся свой чемодан и лирой северной пустыни оглашая…
⠀ Кстати, вот интересно: почему-то – «п у с т ы н и»! Это рай-то, эдем, где на каждом шагу плодоносили вишни и яблони!.. Впрочем, поэтическая вольность, метафора, отражающая, надо думать, душевное состояние Поэта: тоска была смертная – то хандра, то сплин, то сплин, то хандра, и в память о том культурные горожане воздвигли впоследствии памятник – роскошный, кстати сказать, памятник работы Опекушина (ни в коем случае не путать с Аникушиным!). Напротив дремали два каменных львенка, на них во все времена сажали детей: не бойся, малыш, они не кусаются!
⠀ А в центре Города стоял, значит, Стефан – строго глядел на горожан, и в деснице его сверкал крест.
⠀ Вот этот крест долгое время не давал Отцам Города покойного сна. Голову ломали: что с ним делать? Кругом атеисты – неловко. (Перед атеистами, в смысле.) Может, его изъять, крест этот? Дело нехитрое. Но что вставить потом в десницу? Чемодан? Шутки в сторону. Букетик гвоздик? Нелепо. Транспарант? Это слишком.
⠀ Долго думали и, ничего не придумав, оставили крест в покое, но памятник передвинули: чтоб не бросался в глаза и выглядел как-то скромнее. Скромность, она украшает.
⠀ Говорят, примерно тогда же исчезла и старинная колокольня, чей вездесущий звон не давал заблудиться в Лесу и пропасть в этом непросто устроенном мире…
⠀ Колокол был перелит из турецких пушек и являл собой символ мира, победы и нерушимой дружбы народов, отстоявших в борьбе с врагом свои дорогие границы. (Народы клялись дружить, но искренне поклялись – и искренне впоследствии передумали: какая колокольня? какая дружба? вы что?!)
⠀ Задвинув Стефана и победив колокольню, материалисты воззрились на Банк, украшавший собой центральную часть Города.
⠀ Собственно, в начале прошлого века это была Биржа. Два каменных льва у входа, оскалясь на тех, кто посягнет, ревниво стерегли ее тайны. Здание венчал купол, а на портале стоял юный бог Меркурий: на нем отдыхали пернатые, и, с земли увенчанный птицами, он мог показаться кому-то прекрасным птицеловом, если бы не мешочек денег в правой руке.
⠀ В последующие времена это был Государственный Банк. И те же львы у входа несли свою безупречную службу, верные любому режиму. И бог Меркурий все нес и нес свой мешочек, тоже вполне лояльный к новым властям (Меркурий, разумеется, не мешочек).
⠀ А вот мешочек-то как раз стал сильно смущать новую власть. Тем более что Банк в скором времени обещал превратиться в Органный зал вопреки мнению горожан и законам физики: с акустикой впоследствии не заладилось – стены Биржи имели собою цель заглушать звуки монет, а не множить сладкоголосые звуки органа под державной рукой Татьяны, одной из дочерей Отца Города, в честь которой, собственно, и происходили такие исторические перемены.
⠀ Значит, Органный зал… И при чем здесь, скажите на милость, Меркурий, бог торговли, и его кошелек?! Органный зал все же. Храм искусства. И никакие намеки здесь не уместны.
⠀ В общем, позарились. Но Меркурий, как на грех, свой мешочек сжимал крепко и отдавать не желал – делать нечего, оторвали с рукой. Как разбойники с большой дороги. А взамен приставили руку пухлого пионера, застывшую в пионерском салюте: будь готов! – всегда готов! И вечно сидящая, как пилотка, на голове Меркурия ворона лишь подчеркивала это фатальное сходство небожителя с пионером.
⠀ Горожане шутили по этому поводу, зубоскалили, сходились во мнении: дураки сплачивают народ и этим бывают очень полезны.
⠀ А обворованный и увечный Меркурий с пионерским салютом, казалось, глядел теперь вдаль с изумлением, словно пытаясь высмотреть Кого-то там, в небесах, и сказать Ему: «Господи, Твоя воля!..»
⠀ Время спустя бывшая Биржа уже оглашалась органными звуками и прозвана была ехидными горожанами «Хижиной тети Тани».
⠀ …Веселые были горожане. Образ, конечно, общий, собирательный, и собирается он на мраморных ступеньках Оперного театра («О, несравненная мадам Баттерфляй!»), у памятника Стефану («В семь у Стефана!» – здесь свято место любви!), на улицах Пушкина, Толстого и Гоголя (Гоголь здесь никогда не бывал, но какая разница, если мы его любим!).
⠀ Наперекор классикам, кстати (или некстати), шла улица Искры – там стоял неказистый домик, овеянный славой, возле него изнемогали туристы, отдавая дань.
⠀ А на границе Города и Леса стоял другой памятник – бандиту на коне. История великодушно называла его революционером, но все знали, что бандит. (И Лес его дом!) Учебники увиливали от ответа на вопрос о смерти героя, упирая на его бессмертие, но шепот утверждал, что смертен, смертен и кончил свою жизнь бесславно, в чужой постели, застреленный ревнивым мужем и соратником в одном лице.

⠀ Дотошные были горожане – шутники, пересмешники, театралы, поклонники муз… И где они теперь?.. Вот здесь жили Воробьевы, а там – Фильдштейны… Вы помните Фильдштейнов? Милейшие были люди. А там, в сквере, стоял Дядюшка Сэм, вы помните Дядюшку Сэма?
⠀ А как же.
⠀ Памятник легендарному герою революции Семену Яновскому стоял в центре сквера и все у тех же остроумных горожан (ничего святого!) имел прозвище Дядюшка Сэм.
Поговаривали, что жене легендарного героя пришлось даже расписаться с покойником.
⠀ Дело в том, что брак почтенной вдовы с героем не был зарегистрирован: революция, штурмы, подполья – до того ль, голубчик, было?.. Теперь же вдове полагались земные блага и почести, а для благ – основания, бумажки то есть. И власти настоятельно рекомендовали вдове как-то оформить, узаконить свои отношения с героем.
⠀ Вполне возможно, что поначалу это могло показаться диковатым вдове, но она принадлежала к тому славному поколению благонамеренных граждан, у которых сомнения и прочая ересь начисто отсутствовали в их идейных сердцах, и они даже плохо понимали в связи с этим, про что это «Медный всадник» у Пушкина. Что автор имел в виду, вкладывая в уста Евгения такие фамильярности, как: «Ужо тебе!..»?! Гражданская позиция автора?! Что, собственно, хотел классик этим сказать? Что Евгений безумен? Допустим. Евгения жаль, конечно, но дальше-то что?!
⠀ Впрочем, как сказано было выше, вдова не отягощала свою жизнь проклятыми вопросами и, доверившись серьезным, как глупость, дядям, она в конце концов уступила требованиям властей – надо так надо! всегда готов! – и посетила загс, где расписалась в положенном месте, приняла поздравления и возложила к Дядюшке Сэму цветы. Все было красиво. И не надо смеяться.
⠀ Вот такие времена. Времена как времена – просто свои приметы.

⠀ А потом вдруг грянули новые времена, и в воздухе (изумительном, кстати!) стали витать вопросы, испортившие цвет лица смешливых горожан.
⠀ Но… тут придется приподнять завесу, хотя лучше бы этого не делать, конечно, потому что темна вода во облацех… Ну и так далее, смотри выше.
⠀ Значит, даки. Известно, что даки были отчаянными воинами. Но и древние римляне были отчаянными захватчиками – и это тоже все знают. И римляне одолели даков – не сразу, но одолели, а, одолев, романизировали, превратив Дакию в свою провинцию, а даков – в провинциалов.
⠀ Кто сегодня осудит римлян? Кровь давно ушла в землю – и взросла трава забвения, расцветая пышным цветом героических легенд и мифов.
⠀ Собственно, территория даков нужна была римлянам чисто в стратегических целях: за ней находились неприятные римлянам варвары, которым тоже, в свою очередь, Дакия нужна была не корысти ради, а для порядку. О судьба. Страна на пути всех бед.
⠀ Но с тех пор столько всего произошло, столько всего было и не было, что и вспоминать сегодня, казалось бы, нет резону: другие завоеватели, другие освободители приходили на эту землю, и неясно было порой, кто из них освободитель, а кто завоеватель (это всегда очень тонко).
⠀ Однако время востребовало вновь романтики крови. Римского профиля. И Римской волчицы. И на повестке дня встали ребром вопросы первостепенной важности: чистота расы, формы носов, масть, анализ на процент латинской крови и все такое прочее – вопросы тонкие, деликатные, правомерность их постановки здесь обсуждаться не будет – таковы приметы времени, такова данность, автор не компетентен судить историю – нет, гражданская позиция у автора есть, но, увы, не такая крепкая, как у поэта-песенника.
⠀ В общем, такова объективность. Справедливость и объективность – разные вещи. История вообще несправедлива к маленькому человеку (вспомним, господа, Евгения из «Медного всадника»!), история всегда пренебрегает малым ради великого, она всегда губит маленького человека…
⠀ – А какого размера этот маленький человек? Как я?
⠀ – Нет, мальчик…
⠀ – Меньше?
⠀ – Да. То есть… Нет, это в другом смысле. Какой славный малыш!.. Иди к маме. Продолжим, господа…
⠀ Значит, история несправедлива к маленькому человеку, но рано или поздно он предъявляет ей счет.
⠀ «Но мы были искренни!» – сказали сказочник, пушкинист и историк.
⠀ «Мы были искренни!» – сказал полоумный художник.
⠀ «Мы были искренни!» – подтвердили бежавшие из Дома скорби.
⠀ «А мы были первыми!» – ответили потомки даков.
⠀ И все смешалось: даки, римляне, варвары и какой-то пакт Риббентропа – люди предъявляли счет Истории. История, в свою очередь, доставая из широких штанин, предъявляла свои счета – с печатями и гербами. Все тыкали друг другу в нос своими счетами, и в чудном воздухе стояло невообразимое.
⠀ Настало время разбрасывать камни и плевать в старые лица учителей.
⠀ И первым на этом Страшном суде предстал памятник Пушкину. Работы Опекушина.
⠀ Но тут опять надо приподнять завесу.
⠀ …Двадцатые годы, девятнадцатый век, ссылка на юг. Здесь лирой северной пустыни (метафора!) оглашая, скитался Пушкин и на чем свет стоит клял этот Город: осень, сырость, слякоть, извозчик – подлец (завез черт знает куда!), прерванный ссылкой роман с Воронцовой, а может, с Собаньской (пусть пушкинист поправит), настроение скверное. «Проклятый город! – в сердцах воскликнул Александр Сергеевич. – Тебя хулить язык устанет!» И сие проклятие вошло во все полные и неполные собрания сочинений Поэта и имело самые что ни на есть роковые последствия для потомков. Ибо, как верно сказано, нам не дано предугадать, как наше слово отзовется.
⠀ В общем, проклял.
⠀ Но сегодня проклял, а завтра «Земфиру» написал – солнце выглянуло, извозчик потрафил, осенний узор обласкал взор, молодая цыганка приглянулась, да мало ли…
⠀ Но потомки даков помнили: проклял! Их Город!.. «Ужо тебе!..» – сказали потомки. Ответишь!
⠀ И в один прекрасный день (ужасный, в смысле) бурный рост национального самосознания и культурное возрождение масс вылилось в такую культурную акцию, как испражнение на памятник Поэту!..
⠀ Кто тот Евгений, занесший, так сказать, руку, история стыдливо умалчивает. Но факт имел место быть.
⠀ «Звонить, звонить во все колокола!» – кричали оскорбленные пушкинисты, встав на защиту памятника, но… это было образно, конечно, потому что колокольню-то давно снесли (смотри выше), пополнив несметные запасы родины медью, а на месте ее давно уже мок фонтанчик, исправно льющий водичку на историю.
⠀ В общем, с памятниками и людьми стало твориться худое. Очередь дошла и до Стефана.
⠀ …Всем был хорош государь, много славных дел свершил он на благо народа, стопроцентная голубая латинская кровь текла в его жилах – одна беда: женат был на княжне недакских кровей. И дело, как вы понимаете, было непоправимо…
⠀ Оказалось, что поправимо.
⠀ И в один прекрасный день (такой же поганый) на фоне всеобщего ликования масс нарядный торжественный поп взял да и… развенчал памятник с его недакской женой. И тут же обвенчал (без всякого волеизъявления со стороны памятника) с лидером восставших потомков даков – ныне, присно и во веки веков.
⠀ Стефан глядел на попа, сжимая крест, и в державном его взгляде читалось: «Изыди!..»
⠀ Кому рассказать – не поверят! – глядя на этот сюр, думали оккупанты и манкурты.
⠀ Оккупанты – это бывшие освободители (История, дама вульгарная, любит такие шутки) ну и, конечно, Пушкин.
⠀ – О! – в экстазе кричали оккупанты. – Какое счастье разделить судьбу Поэта хотя бы в этом!..
⠀ Хуже всех было манкуртам (термин взят у классика – вот уж воистину: нам не дано предугадать!..). К манкуртам относились лица хоть и коренной национальности, но запятнавшие себя браком, как Стефан Великий, с оккупантами, а также их дети-бастарды и просто сочувствующие, не желавшие, например, идти и испражняться на памятники (да-да, были и такие, воздадим им сегодня должное).
⠀ Город бурлил в эйфории, строились грандиозные планы.
⠀ Памятник оккупанту Яновскому снести! Ничего, что тяжело, отдать последние силы.
⠀ Воздвигнуть памятник Римской волчице!
⠀ (Воздвигли. И даки, стоявшие насмерть в бою с римлянами, смотрели с неба на дело сие с большим изумлением!..)
⠀ Руку пионера у Меркурия оторвать. Приставить родную руку, с кошельком.
Барельеф с Барбюсом содрать, разумеется, невзирая на хорошую латинскую кровь писателя, – на нем историческая вина: сто лет назад он приветствовал восстание народа, но не то восстание, которое надо было приветствовать, – и это явилось той чертовой искрой… Кстати, и Дом-типографию «Искры» поджечь – гори она синим пламенем!
⠀ И все горело.
⠀ – Такую жизнь и потерять не жаль, – сказал ученый-историк и умер: он думал, что это конец.
⠀ Но это был не конец. А лишь начало конца.
⠀ История лихо зазывала всех в свой балаган, не скупясь на зрелища и размах («Прощай, нежнейшая мадам Баттерфляй, не до тебя!»), и в первом же акте вдова Дядюшки Сэма, жена памятника, овдовела вторично. Таков был ее чемодан. Потому что первыми здесь жили даки.
⠀ – А динозавры здесь жили?
⠀ – Что значит «жили», малыш… Они и сейчас здесь живут.
⠀ А Лес не дремал: забытый людьми, он лазутчиком пробирался к жилищам, пересекая границы. Сюда, сюда! мы здесь! – звали зеленые карлы и карлицы, круша и калеча ветвями чугунные решетки парков.
⠀ И Лес вторгался в пределы Города, где шло полным ходом действо и где среди главных героев на сцене мелькали безумные тени обитателей Дома скорби, казня памятники и держа речи:
⠀ – Братья по разуму!.. – кричали они, мотаясь с пухлой рукой пионера, но все заглушал вой голодной волчицы и ее голодных волчат.
⠀ Действо со сцены давно уже перекинулось в зрительный зал, и история свинским клином (или – свиным?) врезалась в судьбы людей, калеча и не щадя маленького человека… И грозная тень генерала – с нежной фамилией, тяжелым взглядом и голосом тигра – уже маячила у баррикад, не одобряя темперамента разбушевавшихся масс.
⠀ …Всех разметет и смоет кого куда – веселых милых горожан не станет… Вот здесь жили Соловьевы, а там – Краевские… милейшие были люди. Вы помните Краевских?.. У них еще была огромная собака. А Курочкиных помните?.. А Акопянов?.. И где они теперь?!
⠀ Где-где… Чикаго окучивают.

⠀ И Город вдруг опомнится, придет в себя, воззрится на плоды безумия и поспешит в сны тех, кто уцелел… И позовет обратно.
⠀ Но – куда?!
⠀ …Лес штурмовал Город, наваливаясь на него всей тяжестью своей зеленой пехоты и отвоевывая за пядью пядь свою когда-то утраченную территорию. «Мы были первыми!» – грозно возвещал Лес. И шелестел на латыни, чтобы было доходчивей: Profani, prokul ite!.. И сие означало для непосвященных: ступайте прочь, дураки, здесь свято место любви!
⠀ Силы были неравные. И Город отступал, неся тяжелые потери…
⠀ С очередной весной Лес полностью захватил Город, и природа, словно стараясь исправить все человеческие ошибки разом, погребла его под зеленью своих дубрав, сиреневых чащ, диких яблонь, вишен, ореха… И только высоко в небе еще виднелся безрукий Меркурий, покидающий, как истый воин, поле брани последним и уходящий за облака – к своим небожителям, надо думать…