— Допустим, когда снится рыба —

это к болезни. А вот когда снится

родина – это что значит?

— Посмотреть в соннике на «Кишинёв»?

(Из утреннего разговора с маленькой дочкой)

I

Чужая ностальгия

⠀ Чужая ностальгия укачивает, как чужая любовь.
⠀ К тому же тосковать приличествует лишь по Москве и Питеру, а по Витебску, например, почтенно тосковать только Шагалу.
⠀ — Прощайте, — сказал Марк Шагал жителям Витебска. — Оставайтесь со своими селёдками!
⠀ И уехал в Париж.
⠀ А селёдки — за ним, за ним! Куда он — туда и они.
⠀ Он всю жизнь рисовал селёдку. Селёдку и Бэллу. Бэллу и селёдку. И вот уже сто лет мир таращится на них и глаз оторвать не может.

⠀ «Тоска по родине! Давно разоблачённая морока…»
⠀ Зося тоже её разоблачила.
⠀ ― Ностальгия — это понятие физико-химическое, ― сообщает мне далёкая и близкая Зося с берегов Байкала. ― Мы на 90 процентов состоим из воды. Формула у воды одна, а структура везде разная. Наша кровь имеет ту же структуру, что и вода, которую мы пили в детстве. Поэтому мы физически страдаем в отрыве от родины.
⠀ Вот оно как…
⠀ А вода в Кишинёве жёсткая — много кальция и у всех хорошие зубы: народ улыбается, не боясь своей белозубой улыбкой оскорбить взор.
⠀ В Питере вода мягкая… зубов нет.
⠀ — Вы приезжая? — обычно спрашивают меня стоматологи.
⠀ Живи ещё хоть тыщу лет — ты умрёшь здесь приезжей. Археологи вынут твой череп из могилы, посмотрят на зубы и разочарованно скажут: нет, она приезжая…
⠀ Но кто в этом городе коренной?! Разве что лешие и русалки.

II

ДРУГОЙ

⠀ Петербург, новый суженый, был прекрасен — стройный, нарядный, красивый.
⠀ Но она любила другого.
⠀ Другого уже не было, и она была как бы вдова.
⠀ Вдова имеет право вновь выйти замуж. Тем более что новый город был действительно хорош — аристократическая небрежность, лёгкая небритость, манеры!.. Сложный, противоречивый, угрюмый — очень, очень интересный (чуть не сказала — мужчина).
⠀ Но любить его — это общее место.
⠀ Любить его — это как любить мужчину, которого и так все любят.
⠀ Любить его — это во всеобщем хоре любви занять в последнем ряду последнее место.
⠀ Любить его…
⠀ Но кого любит он?
⠀ Он любит не нас. Он любит других, предавших его и унёсших отсюда ноги, любящих его издалека, в каком-нибудь заморском саду, и ревнующих его оттуда к нам, пришлым.
⠀ Предательство — как приправа, придающая остроту, как витамин, питающий любовь.
⠀ И мою любовь — к другому, предавшему меня.

⠀ Ну вот зачем, спрашивается, я говорю об этом? Зачем я всё время в мыслях (и в чувствах) возвращаюсь назад — что я там забыла?!.
⠀ Что-то, значит, забыла. Но уже хочется понять — что именно, чтобы вернуться, забрать и успокоиться.
⠀ Но можно ли это забрать? Если не знаешь — что?
⠀ Я нахожу Кишинёв, как Исида части тела Осириса, в разных местах — в финском городе Лаппеенранта, в Питере за рекой Смоленкой (через Уральский мост налево) и даже в Греции — везде, где есть кривые линии, ниспадающие и восходящие, где трава, деревья, цветы, где есть весна…
⠀ В Петербурге весны нет — одна архитектура.
⠀ — А по Среднему проспекту — вниз или вверх?..
⠀ Прохожий долго соображает — о чём это я? Что имею в виду? «Вверх, вниз — может, по течению реки?» — думает прохожий.
⠀ Потому что — ну какое же это «вверх или вниз» в Петербурге, плоском, как тарелка?!
⠀ …А в Кишинёве земля круглая, как на картинах Шагала, — холмы, холмы, а что там, за холмами? Тайна.
⠀ А в Питере — дома, дома, а что там, за домами? Дом.
⠀ За домом дом.

⠀ Кишинёв кругл. Кишинёв сферичен. Кишинёв висит в воздухе, цепляясь за него своими холмами, ветвями, плющом и виноградной лозой… И ему это нравится.
⠀ В детстве по зиме можно было сесть на саночки (например, в районе телецентра), оттолкнуться (прямо от телевышки!) и съехать вниз, очутившись в другом конце города, где-то в районе проспекта Молодёжи — там, рядом, жила Алла и съезжала в это время с Пушкина-горки. Пушкина, потому что там есть дом, где когда-то жил Пушкин.
⠀ — Здравствуй, племя младое, незнакомое! — говорил Пушкин Алле.
⠀ — Здравствуй, — отвечает Алла из сугроба.

⠀ …Если город — это люди, то тело его, расчленённое, как тело несчастного Осириса, нужно собирать по всему белу свету.
⠀ «Собери Осириса — воскреси Осириса!» — картина-игра: посетитель выставки должен собрать эту расчленёнку, которую художник на манер злодея Сета, затейливо разбросал по всему полотну, — и тем воскресить Осириса. И будет молодец.
⠀ Я тоже, как жена Осириса Исида (и как этот молодèц), собираю свой Город — в своих снах.

III

СНЫ

⠀ Он снится мне с маниакальной настойчивостью, как незахороненный солдат, требуя предать земле.
⠀ ― Ну вот, – говорила я кому-то (значит, кто-то был рядом!). – Мне всё так и снилось: я иду по Пушкина вниз, ветер в лицо, листья... Я не говорила тебе, что я люблю ветер?..
⠀ И просыпалась.
⠀ И вновь собиралась в Кишинёв.
⠀ — Зачем? — спрашивал муж. — Этого города нет. Это уже другой город. В одну и ту же реку нельзя вступить дважды, ты в курсе?
⠀ Я была в курсе.
⠀ — И зачем тебе в Кишинёв? В Кишинёве ты уже была, — резонно говорил муж. — А на свете есть очень много городов, в которых ты ещё не была.
⠀ И он был прав, конечно, но…
⠀ — Твой Кишинёв от тебя никуда не уйдёт, — уверял муж.
⠀ И это было верно, но…
⠀ Он уходил. Он всё время куда-то уходил. Он оставался то слева, то справа, то под крылом, внизу, в окне иллюминатора, когда я срочно летела туда, не зная куда… Что-то вечно мешало, не отпускало, что-то очень важное, жаль не вспомнить — что.

⠀ «Этого города нет».
⠀ Но вот письмо от Аллы на тему «в городе дождь»: «…и реки текут прямо по мостовым по Пушкина вниз…», — сообщает Алла.
⠀ По Пушкина вниз!..
⠀ Значит, этот город всё-таки есть! (Волнение в крови!) И в нём идут дожди. (Вот, написано!) И реки текут по мостовым по Пушкина вниз… (Такая чудесная подробность!)

⠀ А далее Алла писала, что для кого-то путеводной звездой является… Тут шел позабытый мной какой-то изысканный ряд (как и всё изысканно, что пишет Алла), и в конце — «а для кого-то это фонарь за окном». Последнее было как бы уничижительно.
⠀ Но фонарь оказался мой. Я его сразу признала.
⠀ Только он стоит за окном, которое очень далеко от меня и которого, вообще-то говоря, наверное, и нет, но я всё иду к нему — на свет угасшего фонаря, и это, конечно, ошибка.
⠀ Зачем же я иду, причем так ошибочно? Почти как Боря, тоже мой далёкий и дорогой друг, который однажды, бросившись искать по закоулкам родного города свой прошлогодний снег, увидел надпись на белой стене — «Боря дурак».
⠀ Вот такое откровение прочёл Боря, сильно издержавшись на дорогу.

IV

ДЛИТЕЛЬНОЕ ПРОШЕДШЕЕ

⠀ — «Прошедшее длительное время в английском языке образуется при помощи глагола «быть» в прошедшем времени и смыслового глагола в инговой форме. Дополнительной характеристикой действия является его незаконченность. Например...»
⠀ — Да, да, вот приведи пример.
⠀ — Ну… «На полу лежала разбитая чашка…»
⠀ — И что тут длительного?!
⠀ — Ну, а если чашка разбилась год назад!..
⠀ — То есть? Год назад разбилась — и всё лежит?!. Ну такое может быть только у тебя.
⠀ — И у англичан! — ответ дан обиженно.
⠀ ― Если честно, то и у меня... (Ответ дан печально.)
⠀ Потому что моё настоящее — это сплошное длительное прошедшее. Которое всё никак не может закончиться. Разбитая сто лет назад чашка, лежащая на полу.

V

СНЫ

⠀ Ночью я опять летала во сне — с помощью ветра и шляпы.
⠀ При этом стараясь запомнить весь механизм взлёта. Оказалось, всё просто (я всегда это подозревала!): надо иметь шляпу – чёрную, с широкими полями, это важно! – поднять её двумя руками над головой, дождаться сильного порыва ветра и…
⠀ Нужен ещё холм. Холм – это обязательно. Значит, стоять на холме, держать наготове шляпу (крепко держать!), дождаться ветра, поймать его в шляпу (шляпа большая, вместительная!) – и!..
⠀ Прилететь на улицу Пушкина.
⠀ (А куда же ещё лететь?..)
⠀ …Опустилась. И сказала кому-то (значит, кто-то опять был рядом!) – ну вот, мне всё так и снилось: я иду по Пушкина, ветер в лицо, листья…
⠀ И просыпалась. Долго не веря в очевидность: не было никакого холма, шляпы, не дул ветер, не летели листья — ничего не было.
⠀ Но кто же этот непостижимый «кто-то»?! Вечный спутник, поводырь, сопровождающий меня в этих бесконечно повторяющихся снах, обрывающихся в одном и том же месте — «Ну вот, мне всё так и снилось – я иду по Пушкина…»

⠀ Междугородний звонок.
⠀ –Ты в Питере?!. — изумляется Ирка.
⠀ – Как видишь.
⠀ – Слушай, а мне сказали, что ночью тебя видели здесь, в Кишинёве!
⠀ – Как это?
⠀ – Ты представляешь?!. Я уже обзвонила всех, люди в смятении…
⠀ Значит, я и вправду была там. Раз люди видели. Я летала туда. С помощью ветра и шляпы.
⠀ – А кто меня видел?
⠀ – А пёс его знает!.. Слушай, а ты точно в Питере? Не врёшь?.. А, ну да, я ж звоню… Но ты точно не прилетала?..
⠀ – Я прилечу.
⠀ – Когда?
⠀ И тут очень важна интонация: резкая, строгая, требовательная, Иркина: когда?!
⠀ Когда найду в этом плоском городе холм, куплю шляпу, дождусь ветра и – механизм взлёта я запомнила! – и прилечу…

VI

ВСТРЕТИМСЯ У ПУШКИНА

⠀ Значит, тут было важно правильно выбрать время года.
⠀ Чтобы на озере, у Дневного кинотеатра, была осень.
⠀ А в парке Пушкина — весна.
⠀ Лето пусть будет у Ильинского базара, которого нет (но пусть он будет).
⠀ Зимы не надо.
⠀ И убрать всё лишнее — новые дома, новые улицы, машины… Людей тоже убрать. Чтобы было пусто — только деревья.
⠀ Деревья оставить.
⠀ Солнца тоже не надо: солнце, люди — они помешают моей печали, рассеют туман.

⠀ Утро, одиночество, город — владей! Прошлым.
⠀ Значит, сесть в троллейбус на Пушкина, близ Садовой и…
⠀ Но чтобы не было людей, мы договорились.
⠀ А если люди, то…
⠀ Не-ет, ну, это сложно. Это тогда надо поднять с постели Анечку (а во Флориде три часа ночи!) и доставить её, сонную, на пересечение улиц Пушкина и Пирогова. Туда же вернуть весы из 70-х и посадить рядом вечно недовольного дядю Фиму (вынуть из могилы). А на углу Искры и Пушкина поставить Колю Сундеева (из Сан-Франциско) — и пусть он читает свои стихи про косарей (а кто запретит?!).
⠀ А вот на Гоголя и угол… забыла, неважно (важно!), поместить Ваню и Борю (это другой Боря) — и пусть он доскажет свою историю, начатую тридцать лет назад, о том, как тёща предъявила ему ультиматум: или Боря немедленно вставит стекло в форточку, из которой ей дует, или же она закроет её Бориной задницей – и все смотрят на Борину задницу, прикидывая – хватит или нет.
⠀ И пусть они все стоят по своим местам и радуются тебе, едущей в троллейбусе по кольцу — вот тогда да! Тогда пусть будут и люди.
⠀ Но этого не может быть.
⠀ Тогда и ничего не надо.

⠀ А если всё-таки надо?..
⠀ Ну, тогда иди к Пушкину: верные городу собираются именно там.
⠀ Хочешь увидеть всех разом — ступай в парк.
⠀ В 90-ые годы там спасали памятник — тем и сами спаслись. Они защищали его — теперь он защищает их. Всё по-честному.
⠀ Выжили только те, кто прибился к нему.
⠀ Для кого-то Пушкин — это классика, а для них — современность, национальная идея, самоидентификация. Пушкин жив! «Встретимся у Пушкина».
⠀ И я тоже, конечно, отправлюсь к нему.
⠀ …И меня обнимет такое количество друзей, что я до сих пор живу обнятой.

VII

ОЗЕРО

«В Израиле есть всё,

кроме Комсомольского озера».

(поэт Виктор Голков)

⠀ – А ты знаешь, что Комсомольского озера больше нет?
⠀ – Как это нет? А где оно? Голков забрал?
⠀ – Высушили.
⠀ – Не может быть!.. Не верю. Как же вы это допустили?!. Зачем?!
⠀ – Стало гнить…Экологическая катастрофа.
⠀ Боже мой… Бедный Голков.
⠀ Бедные мы.
⠀ Ну какой же это Кишинёв без Комсомольского озера?!.
⠀ Так. Озера нет, Дневного кинотеатра нет… А Дрейзлер есть?
⠀ – Дрейзлер на месте. Слушай, а давай спустимся к озеру?
⠀ Нет! Ни за что. Я не хочу видеть его труп. И даже не хочу знать, что его нет. Вы мне ничего не говорили, ясно?
⠀ – А может, оно уже есть? Давай посмотрим, – улыбка в усы, которых тоже нет.
⠀ – Ткач, а где твои усы?!
⠀ – Продал.
⠀ – Пропил, что ли? Ладно, так и быть, спустимся до первой аллеи, но дальше ни шагу. Господи… и сколько же в этих аллеях было свиданий и клятв!..
⠀ – И эксгибиционистов.
⠀ – Ты всё испортила, Алла. Как говорил Полтавец, наплевала на солнце и погасила.
⠀ Алла и Ткач — это главные мучители, сладкие мучители, каждой весной посылающие мне в завьюженный Питер благую весть: расцвела сирень (идут невыносимые подробности), вот-вот расцветёт абрикос (ещё невыносимей!)…
⠀ Самое красивое дерево на свете – цветущий абрикос.
⠀ Сакура — просто распиаренное дерево.
⠀ — Ну давай ещё спустимся…
⠀ — Нет! Я боюсь. Ну ладно… но только до второй аллеи! Слушай, Ал, я никак не могу вспомнить одно слово — «Пролетела птица – может быть, синица…» – помнишь?..
⠀ – Туманно.
⠀ – Ну как же?!. Это были мои любимые твои стихи:

Пролетела птица –

Может быть, синица,

Может быть, ворона

Или воробей…

Я не знаю имени –

Были крылья синими,

А примет особых –

Нету, хоть убей.

Пронеслась – и скрылась!..

О моя бескрылость,

О моя (та-тá-та),

Беспечальный труд...

Но крыла дрожанье,

Но крыла дрожанье

В воздухе держалось несколько минут…

⠀ — Вот это «та-тá-та» – какое слово?
⠀ — Да не помню я!
⠀ — Что значит – не помню?! Вспомни. Твои же стихи!..
⠀ — А зачем тебе?
⠀ — Надо.
⠀ — Ну тогда придумай сама что-нибудь. Раз тебе надо. Слушай, давай ещё спустимся… а вдруг…
⠀ – Нет, ну что вы со мною делаете!.. Как на заклание… Ну вот зачем я за вами иду… Вспомнила!.. «беспечность»!
⠀ – Что – беспечность?!
⠀ – Слово это! Я вспомнила! «О моя бескрылость, о моя БЕСПЕЧНОСТЬ, беспечальный труд…» Немудрено, что я забыла это слово. Я сначала забыла это чувство.

⠀ А дальше — как удар в солнечное сплетение.
⠀ — Что это?! Господи, что это?!.
⠀ — Озеро.
⠀ — Как?.. это… озеро?!.
⠀ На месте озера лежало нечто, поросшее травой, как шерстью — зелёное, мохнатое, но живое…
⠀ – Да это какое-то чудовище из сказки «Аленький цветочек»!..
⠀ – Но мы же знаем, что на самом деле это заколдованный принц. И если его поцеловать…
⠀ – Нет, Ткач, я его не поцелую.
⠀ – И я, — говорит Алла. — Пусть приедет Голков и поцелует его.

VIII

ПО ПУШКИНА ВНИЗ

⠀ — Ну вот ты и побывала в Кишинёве!..
⠀ — Нет, нет, это не считается! Я не видела Дрейзлера, я не поцеловала озеро... Я ничего не успела, кроме того, как прочесть на белой стене: «Света дура».
⠀ Но я не за тем ехала, чтобы читать эту белую скрижаль.
⠀ — Но ты был совершенно прав, конечно, это уже совсем другой город. И я теперь знаю это. Моего города нет, и, значит, он перестанет мне сниться.
⠀ …И тут снова подул ветер, вспорхнули листья, обласкали моё лицо, и кто-то бережно взял меня за руку и повел по улице — по Пушкина вниз, по Пушкина вниз…