Раз в год, в поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков, Саша прибывает в Питер и звонит в нашу дверь. И каждый раз — ещё до возгласа, до объятия! — я успеваю подумать, что представляла его иначе.
Не то чтобы выше ростом или ниже, темнее цветом волос или светлее, хуже или лучше — нет… просто иначе.
Собственно, ведь мы все так дружим: не с людьми, а с представлениями о них. Душе это удобно. Даже если эти люди и наши представления о них ходят по разным улицам. И эти представления нам дороги, как собаке кость — попробуй, отними. Чай, укусим.
Итак, целый год я представляю Сашу. И представляю это так: красивые, красивые улицы, по которым идёт красивый, красивый Саша и обдумывает свои красивые по форме и содержанию мысли, а навстречу ему идут красивые люди (если, конечно, это не пираньи Ковальские, надурившие нас всех скопом!) и улыбаются…
И однажды раздаётся звонок из страны тюльпанов: в пятницу буду в Питере. (Неужели просвистел год?!)
Как хорошо, Саша!.. И мы будем с тобой говорить, говорить!..
— О чём?
О главном, Саша. О счастье.
— О счастье?! — пугается Саша. — Ты с ума сошла. Да я не знаю, что это такое. Хотя, погоди, знал… вот точно помню, что знал. Но забыл.
Придётся вспомнить, Саша. Потому что если люди встречаются раз в сто лет, то для того, чтобы говорить о счастье. А о чем ещё говорить?
Ожидание Саши начинается с предчувствия, с горькой догадки, что всё, конечно, будет не то, не так и не о том. Что кончится всё тем самым знакомым послевкусием — не о том говорили, не о том спросили, не туда пошли…
Что ни сделаешь, всё будет ошибкой.

Однажды, много лет назад, случай свёл Сашу с художником из Питера. И художник, сидя у него в гостях, не знал, о чём говорить с Сашей. Саша любезно делал то же самое. Ну, о чём говорить с художником, картин которого ты не видел, и с писателем, книг которого ты не читал? Потом всё же поговорили о книгах, которые все читали и о картинах, которые все видели. Наконец художник сказал:
— Слушай, дай мне почитать что-нибудь своё.
Предложение всегда приятное сердцу писателя, но чреватое. И Саша замялся.
— Видишь ли, дело в том, что я пишу… ну, в общем, не для всех.
— Ну, и я рисую не для всех! — удивился художник.
С тех пор в доме Саши висят на стенах картины художника, а в доме художника лежат открытыми книги Саши.

И вот Саша приезжает в Питер и звонит в нашу дверь.
— Ну, — говорит он с порога. — Давай говорить о главном.
— Давай.
― Начинай.
И мы молчим.
― Ты какое вино будешь? ― вовремя возникает художник.
И тут Саша вспоминает, как они пили с друзьями вино на берегу океана, закусывали сыром и как им было всем хорошо ― с вином, сыром и океаном…
― Ну, с сыром и вином везде будет хорошо, ― замечает художник.
― Кстати, о сыре…― я подхватываю на лету тему сыра.
Всякий раз, когда я нарезаю сыр или лимон, незримо является Аля (и ей это идёт ― являться именно незримо) и говорит свою коронную фразу: «Какие могут быть проблемы в жизни, если есть сыр и лимон?!.»
Али давно уже нет в моём жизненном пространстве, а вот фраза о спасительных лимонах и сыре осталась ― без всякого разрешения на то. А ещё фраза о прошлогодних дураках-пассеистах.

Значит, мы пьём с Сашей вино вприкуску с сыром и прочей снедью и говорим тоже о прочем ― тянем, притворяемся, Саша ждёт, что я задам вопрос, и я понимаю, что он неизбежен, но я не знаю, как его задать и нужно ли — догадываюсь, что нужно, а может, и не нужно, и мы тянем-потянем, вытянуть не можем, а чего тянуть-то? — и я говорю:
— Ну, а Ольга?..
— Я даже не хочу об этом говорить! — отрезает Саша.
И говорит только об этом. Весь вечер. Ощущение, что я это уже читала. Что-то из классики, где автор всё, всё знал ― и про Сашу, и про Ольгу, и даже про Сашину тёщу.
— А кто он? Этот голландец?
И Саша вдруг веселится.
— Представляешь, Ольга — библиотекарь, тёща — библиотекарь и бойфренд этот чёртов — тоже библиотекарь! Это просто какой-то заговор библиотекарей.
— Против писателя!
И освежившись смехом, мы идём вон из дома, душа летит, как бабочка из кокона ― туда, где белая ночь, где, как в детстве, душа неслась вскачь…
И тут последует рассказ Саши о том, как в прошлый приезд он бродил по Михайловскому саду, разглядывая людей и надеясь увидеть знакомое лицо, юное и прекрасное, и тут к нему подходит какой-то пожилой инвалид и говорит:
— Саша, это ты?..
Мы смеёмся и заходим в маленькое кафе, рассаживаемся на веранде и чувствуем, что пора. Пора поговорить о главном.
— Ну, как ты там?
— Как, как… что ты хочешь услышать?
— Главное. У тебя там есть чувство дома?
— У меня там есть чувство квартиры.
— А язык знаешь? Чувство языка есть?
— Есть чувство алфавита.
И тут подходит официант и мы заказываем кофе с молоком и… песочное кольцо.
А, собственно, Саша и приехал в Питер, чтобы именно съесть песочное кольцо.
О песочное кольцо!..
― Я даже не знаю, о чём с тобой говорить, если ты не помнишь вкус песочного кольца!
И тут идут подробности, прекрасные подробности: сверху, значит, орешки, тесто было твёрдое, но рассыпчатое, с привкусом соды, это важно, и, вступая во рту в сложные отношения с молоком, создавал тот самый, о, тот самый неповторимый вкус!.. И к этому надо добавить запах институтского буфета, салфетки из нарезанной бумаги, чтобы представить ― какое при этом было чувство.
То есть Саша, вопреки и несмотря на решил вступить в реку дважды.
И вот наступает этот торжественный момент.
Саша и художник, священнодействуя, откусывают песочное колечко, жуют, запивают холодным молоком — и смотрят друг на друга (я присутствую зрителем на этой трагедии).
— Нет, — говорит Саша, горько качая головой. — Это совсем не то песочное кольцо…
Милый Саша! Конечно, не то: то ты съел, Саша, тридцать лет назад. Вынь ноги из реки, застудишь.
— Чёрт, — с досадой скажет Саша. — Ни одного знакомого лица! Не питерские какие-то лица… А где питерцы-то?!.
― Там же, где и ты, надо думать.

А в конце мы поссоримся, причём, как раньше, из-за какой-то книги, и тут же наметится разлад между Сашей и его образом (образ перейдёт на другую улицу), и не хватит каких-то слов, а какие-то явно будут лишними, и мечты столкнутся с действительностью — здесь же, прямо в Михайловском саду, и потерпят, как водится, поражение…
И Саша уедет — туда, где чувство квартиры, и я опять буду мучиться, что встреча прошла как всегда под знаком "не то, не так и не о том", и наступит зима, как конец жизни, а потом станут приходить письма, редкие и длинные, и образ Саши вновь изменит облик, совпадёт с моими представлениями о нём, и опять по зову весны проклюнется что-то живое и захочется вернуться назад, где всё было неправильно, и поступить правильно… Ведь сказано же: «Прошлое ― это родина души человека».
И посему через год Саша опять приедет в Питер в поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков и позвонит в нашу дверь.