Я хочу рассказать о человеке, о котором ничего не знаю.
(Но ведь и знать мне ничего не должно. Что надо знать о поэте, кроме его стихов?!)
Но я знаю город, в котором он жил (такая подробность).
Это был город маленьких белых церквушек итальянца Бернардацци, белых цветов на деревьях и нетерпеливых детских губ и рук, окрашенных по осени коричневым соком молодой ореховой кожуры...
Это был город, где воздух — температуры тела, и поэтому так много было в нём обнажённых женских рук и плеч и так много поэтов...
Наум был один из них.
Нет, Наум был один. (Потому что другие — это другие.)
...Какой он был?
«Курчавый, с долгой жалостью в глазах...»
С д о л г о й... Странно, я не могла этого не заметить!
Могла: другие мысли и чувства занимали меня на той далёкой, случайной и безалаберной пирушке поэтов...
Собственно, это был мой дом и мои гости, званые и незваные, соединившиеся поначалу под сенью какой-то ивы и собранные в стаю чьим-то беспечным зовом (должно быть, моим всё же): а поехали?.. Конечно, поехали! Он тоже, по-видимому, не знал, — куда и к кому: а какая разница, где пить вино и читать стихи?!.
— "Свидание с палачом в ночь без любимой"
Я выговорил всё. И вот меня казнят:
не завтра, не потом, а через час, сегодня.
Натянут как струна швартовочный канат,
рубиновый палач спускается по сходням —
неотвратима казнь...
Кто это?!
— Как — кто?!. Наум Каплан! Талантливейший поэт!
Ну! Тут и нет других. Тут все гении. И такие молодые, неопубликованные!..
...Ах, эти мальчики, девочки, сидящие по углам, — отстранённые, как сомнамбулы, как гости из будущего (мы играем в диссидентов! не мешайте!).
— ...И вот меня ведут...
Мне скучно меж врагов...
Всем страшно, а ему скучно! Меж нас, бессовестно рифмующих "роза-мороза", ему тоже скучно...
— А куда это он всё бегает?
— Да там у него машина под окном...
О... какое это было бы счастье, если бы тогда её угнали! Сразу бы, правда, этого счастья никто не оценил, но...
— Я ленивый студент и гороховый шут,
но когда-то меня под венец поведут...
С Людой. Она тут же, в его стихах: "голубушка с младенцем в полусфере..." У всех ещё неврозы молодости — то первая любовь, то последняя, а у Наума уже единственная.
— ...Грядёт игра, туманная игра,
но, милая, нам счастливо, не так ли?
Мы как-никак участвуем в спектакле
на стороне страданья и добра.
Наум садится. Тишина. Кто следующий? Никто. Все смотрят на Наума: да, богатыри — не мы. Надо запить это горе.
...А потом всё исчезнет: этот дом, этот город, исчезнут девочки-мальчики — разбегутся по судьбам, провиснут сюжетные ходы; покинут мысли и чувства, которые так занимали меня, — всё исчезнет, вместившись в одну строку (боюсь даже, что именно в эту!), — останутся лишь стихи Наума: "На мне коньки и полушубок ванин, в виду жилища своего сную неловко, падаю, встаю и снова падаю, и снег сухой жую и мню, что на дуэли ранен, зима — твой след в моём краю..."
(Именно что — след. Так, придёт, наследит мимоходом, встряхнёт свои дырявые шали, дунет, плюнет и понесётся в Питер — и там расположится основательно, надолго (навсегда!), раскидает свои сундуки сугробами, заворожит, запричитает, завоет, запирует, — питерцы по домам, питерцы врассыпную: "Летом выйдешь?")
...И был у Наума друг — Лёня, с незатейливой фамилией Иванов. Умница, остряк, балагур — весёлый, лучистый человек, встречи с которым всегда освежали душу, загаженную по обычаю, как авгиевы конюшни.
— Где-то это трагическое выражение лица я уже видел, — приветствует издали Лёня. — Вспомнил!.. Её звали Кассандра!..
Если на одну чашу весов положить поганое человечество, а на другие Лёню — Лёня всеми своими лучами перевесит.
Но вот однажды:
— А где Иванов? Что-то не видать Иванова!..
— А ты ничего не знаешь?!. С Лёней несчастье...
Несчастье?! с Лёней?! Не может быть.
— Почему?
Это так на него не похоже!
— Лёня в больнице... попал в аварию... ехали на машине друга — Лёня, жена, ребёнок... жена и ребёнок друга... Друг погиб.
Какой друг?
— Наум.
Какой Наум?!.
— Наум Каплан.
— Какой Наум Каплан?!.
— Поэт.
...Та самая машина за окном... о, если бы тогда её угнали!..
"Я буду осторожен..."
Не будешь. Никогда не будешь.
Но почему же именно Наум?.. Почему он?
А кто?!.
Жена? Сын? Друг?..
Нет. Поэт. Конечно же, поэт. "Поэту в бранном деле не выпадет щедрот, — поэту на дуэли вовек не повезёт".
...Они ехали к морю. В городе, где он жил, всегда ощущалась близость моря (всего лишь пару сотен км!), — все рвали к морю, море звало сиреной, о, этот древний, всесильный, гибельный зов!..
Сначала, наверное, уснули дети, утомлённые летней жарой, дорогой, предчувствием скорого моря, потом женщины — сон витал, убаюкивал, звал за собой...
И последним уснул он.
"Поэт уйдёт из жизни — и этим ранит всех".
Пришёл, написал стихи и ушёл. И ранил всех. "Я выговорил всё".
Он был поэт без книги.
Без единой опубликованной строки.
А поэт без книги — это другая судьба. И другой состав крови.
(И у нас, без книги поэта, — тоже другая судьба и другой состав крови.)
Он не был диссидентом. Тайная ересь лишь только в скуке ("мне скучно меж врагов..."). Он не был гением места – никакой "весны в Трушенах" и "зимы в Распупенах"! — никакого "национального колорита" (о чудный пропуск в печать!), которым пользовалась обычно посредственность ("посредственность — краплёная колода..."). Он никогда не ставил себе никаких творческих задач (какая у песни задача?!.). В нём не было "искренности" — о, этот старый излюбленный штамп всех предисловий тех времён: "...может, этим стихам ещё не хватает мастерства, но в них есть главное: они искренни".
Да искренен и дурак, но что нам с того?..
Его стихам вменялась вина за отсутствие твёрдой гражданской позиции автора, актуальности и злобы дня, и это правда: в них действительно не было никакой актуальности, кроме одной — таланта.
«Кинь письмо мне, лист сложи втрое. На лесном пне я его вскрою. Я прочту в нём, с кем моя Люда...»
С другим, Наум... но ведь прошло столько лет (взгляд в сторону, вздох и выдох...) — ах, это детское, генетическое, высокомерное желание потомков видеть Пушкину не Ланской!..
...А время спустя светлый лучистый человек Лёня Иванов погибнет в автокатастрофе. Как Наум. Всё повторится. Но что этим страшным повтором Автор хотел сказать?!.
Жизнь, надо думать, в своё время выбрала именно Лёню, Жизнь дала шанс Лёне, Жизнь сделала пальчиком: "Смотри, Лёня!.." Лёня смотрел, смотрел...
— А какого рожна, Лёня?! — возможно, сказал ему Там Наум.
— А ты какого рожна?!. — возможно, ответил Лёня.
И они обнялись: они не виделись вечность.
— Так на чём мы остановились тогда?.. — возможно, спросил Наум. — У нас было много дел...
— Какая разница...
— Ты прав... я рад тебя видеть, дружище... Но какого рожна, Лёня?!.
...Вот и всё, что я хочу сказать о человеке, о котором ничего не знаю — кроме его имени, имени его друга и имени его любимой.
Выходит, я знаю всё.
Жизнь проходит под знаком — "надо было!.." (или "не надо было!..")... что-то сделать... и что-то поправить. Зачем? Затем. Душе зачем-то было надо (и это, наверное, единственно правильный ответ). Но что я могу?.. И надо ли?.. Ведь он меня ни о чём не просил: просто ушёл — и ранил всех.
Что вообще можно сделать для поэта?!
Ничего. Лишь сдунуть пыль с времён, прочесть его стихи...
ЗИМА – ТВОЙ СЛЕД
На мне коньки и полушубок ванин,
в виду жилища своего сную
неловко,
падаю,
встаю
и снова падаю,
и снег сухой жую,
и мню, что на дуэли ранен,
зима – твой след в моём краю,
и мню, что ранен,
встаю,
шатаюсь, мню и мну
ушанку перед животом,
где продырявлен полушубок ванин,
и падаю потом
и говорю:
«Воды на грудь!
горю!»
и сам с собою от стыда сгораю,
ведь я-то знаю,
что играю,
зима – твой след в моём краю,
и тяжко сызнова встаю,
и падаю, и слышу:
«Лежи потише,
снегом напою»;
не открывая глаз
на этот раз,
шепчу: «Скорее, жжёт!»,
в крови весь полушубок ванин,
живот пробит,
и пуля в печени сидит,
и голос: «Жорж, ты только ранен».
«Как Жорж?! Я – Пушкин!»
«Он убит».
П.С. Биография Наума Каплана короткая: родился и жил в Кишиневе, закончил госуниверситет, работал сборщиком на заводе, кинооператором, погиб в автокатастрофе. Даты рождения и смерти: 1947 – 1978.
То есть ушёл так невозможно рано, что и биография-то в три строки!..
А на могильной плите ещё меньше – всего три слова: «НАУМ КАПЛАН. ПОЭТ».
Но это «меньше» перевесило. Осталось главное: поэт.
П.П.С. А время спустя я узнала, что сына у Наума не было — была дочь!.. Но в стихах Наум всегда обращался к сыну!.. Быть может, нерождённому?.. Так или иначе, но я ошиблась.
— Ты не ошиблась, — сказала далекая подруга. — Ты от стихов шла — значит, была права.
И стихами сердце успокоилось.